Мидей оказывается удивительно хорошим слушателем — или, возможно, просто терпеливым спутником. Но Фаенон всё равно чувствует, что за суровой невозмутимостью золотого взгляда прячется тихий, но подлинный интерес. Он замечает, как тот принимает угощение — без колебаний, почти с лёгкой охотой — и это вдохновляет его задержаться на рынке подольше. Фаенон водит Мидея от одного прилавка к другому, представляя его торговцам — с улыбкой, с гордостью, будто открывает для них не просто союзника, а дорогого друга.

Конечно, узнавая в его спутнике царя Кремноса, местные реагируют неоднозначно — кто с почтительным молчанием, кто с тревожным косым взглядом. Но Фаенон верит, что со временем это переменится.

— А это гирос, попробуй, — как только лавочник протягивает завернутое в питу мясо с соусом и картофелем, Фаенон протягивает кулек Мидею, с предвкушением наблюдая за тем, как он делает первый укус.

— После тренировки — лучшее, что можно придумать. Особенно, если его готовит Гелидор, — добавляет Фаенон с оттенком шутливого превосходства, хотя скорее от этой похвалы пухнет довольство своей стряпней лавочника за его спиной.

Он ведёт его дальше — мимо лавок с тканями и специями, мимо бочек с солёной рыбой, к антикварной лавке Сокровища времен, но Теодороса, увы, нет на месте — лавка заперта, а дверях колышется красноречивая записка. Фаенон разочарован — хотя и ненадолго. Он уводит Мидея подальше, добывает им по дороге еще дымящиеся коулоури у пекарной и продолжает рассказ о Теодоросе и его замечательных антикварных находках — выходит куда более лично, как если бы он доверял Мидею, зная его уж точно больше, чем пару недель.

— Знаешь, наверное, именно он первым по-настоящему заметил меня, — говорит он, кроша хлеб в пальцах. — Дал мне работу, когда я только добрался до Охемы. Тогда всё казалось чужим.

Он ненадолго замолкает, словно пытаясь услышать, не слишком ли много говорит. Не утомляет ли. Но, глянув на Мидея, не замечает ни раздражения, ни скуки. И всё же — пора передохнуть от этой насыщенной прогулки.

— Пойдём. Покажу тебе одно место, — бросает он, весело ускоряя шаг, и вскоре они уже сворачивают к неприметной лестнице у перекрёстка. Пара пролетов выводят прямо на крыши Мраморной ярмарки, которые уже давно смирились, что стали еще одной прогулочной дорогой для охемцев, обросшись деревянными мостиками и приглашающими развалиться на них покрывалами. Пока внизу шумят торговцы, спорят горожане и поют менестрели, здесь наверху — только ветер да небо. Они обходят пару влюблённых, тихо переговаривающихся в тени навеса, и компанию подростков, греющихся на солнце, которым праздно нет дела до них.

— Осторожно. Черепица тут местами хрупкая, — предупреждает он, вспоминая пару случаев, когда уверенность стоила ему падения.

Фаенон ведет Мидея к не самому простому месту, но зато всегда уединенному. Именно у покатой, переходящей в ровную вершину колонны возвышенности, он наконец останавливается и завороженно, как в первый раз оглядывает тянущиеся к небу пики Охемы. Сквозь небесную дымку величественно возвышается Предрассветная вершина, а за ней сам Кефал, держащий на себе сияющий Мехагелиос — если подумать, то Фаенон до сих пор не может до конца осознать, что из далекой Элизии Эйдес он добрался до того самого места, где может собственными глазами видеть титана и свет, что дает надежду всему Амфореусу. Думает ли так же Мидей?

Он оборачивается, и в улыбке его — всё то же: лёгкость, неунывающая и неприступная тяжестям.

— Как тебе?

Кровь, наполняющая лёгкие, это почти что незабываемые ощущения в самом худшем их проявлении. Невозможно дышать, некуда смотреть, всё липкое, тягучее, тянущее на дно и… тёплое. При первом своём шаге в глубину Персиваль думал, что бассейн, полный крови, будет холодным, как сама смерть. А он тёплый, как будто жизнь прямо сейчас вытекает из перерезанных сосудов чтобы перманентно наполнять бездонную пропасть.

Фарфоровая маска Королевы Воронов не отражает ни-че-го, кроме безразличия бессмертного к смертному. Она всего лишь проводник, сохраняющий хрупкую связь между жизнью и смертью, но Перси почему-то всё равно наивно надеялся, что она даст ему ответы на вопросы — простые и человеческие, а не эти божественные ребусы полные разнообразных полутонов [Вакс ведь теперь её представитель, да? Перси до сих пор стыдно за тот дурной случай в затонувшей гробнице]. Она и ответила, но в своём понимании того, что значит «ответ». Это почти как вспышка боли и одиночества — знакомые, а, значит, почти что утешительные оттенки слов.

Его жизнь сломана с самого начала, он всегда был сломлен, всегда был тем на кого охотятся, но поиск способов сделать себя лучше [пусть и не «исцелить»] — это может дать жизни цель. Инженерный ум, привыкший разбирать механизмы на винтики и шестерёнки, теперь с той же бесстрастной методикой должен применить схожий принцип к собственной душе.

Иногда Перси думает о том, что по большей части сознательного существования такой целью была месть. Брайарвуды, Рипли, Стоунфелл, Андерс… Он мысленно перебирает эти имена, одно за другим исчезавшие с шести оружейных стволов. Рипли недавно закупалась чёрным порохом в больших количествах, и эта информация всё ещё не даёт ему покоя, даже после того как Королева Воронов послала ему своё откровение. Ортакс больше не давит на мозг и сознание шёпотом-шипением, пожирающе-жгучее желание мести поугасло, но не исчезло до конца —  и Перси нужно теперь иметь дело не с демоном, а с вполне себе человеческой, пусть и навязчивой идеей. Может быть, починку себя стоило бы начинать с мотивов и следующих за ними поступков. С того, чтобы перестать быть архитектором собственного проклятия.

В ладони зажат пузырёк с кровью из Храма Воронов. Смотрители напоследок рассказали, что этого пузырька должно хватить, чтобы на новом месте воздвигнуть ещё один храм. Перси склоняет голову и смотрит на то, как тягуче переливается насыщенно-бордовая жидкость с едва заметным синеватым оттенком; жизнь его друга теперь навсегда переплетена с шорохом вороньих крыльев. Ещё один храм где-нибудь недалеко от Вайтстоуна — тогда, наверное, Ваксу не нужно будет отлучаться надолго, чтобы поговорить со своей богиней? Это должно успокоить Векс. [Это успокоит самого Перси]. Он сжимает пузырёк в ладони крепче, и на секунду этот стеклянный сосуд кажется ему не артефактом, а чертежом. Проектом. Возможностью установить не просто очередной храм, а опору — ещё одну тонкую нить, связывающую их вместе.

К слову, Векс'алия казалась беспокойной. Она готовила брату ванную с таким лицом, будто походы в баню по местным законам уже караются смертной казнью; впрочем, зная Скэнлана, никто бы не удивился подобному нововведению. Ах, да. Твёрдые убеждения измениться к лучшему после трогательного воссоединения с дочерью [думает так, словно сам не решил хотя бы попытаться измениться, узнав что Кассандра жива; он и сам — целый мастер по превращению собственных ошибок в новые, более совершенные проблемы]. Векс что-то говорила, но Перси позволил себе прослушать, прежде чем попрощаться с ней.

А теперь — шорох. Вообще-то близнецы передвигаются крайне тихо. Значит Вакс'ильдан хочет, чтобы его заметили. Его тишина немного иная — не скрытность ассасина, а почти осязаемое присутствие, которое теперь ещё и отмечено печатью его богини.

— Хотел тебе сказать, чтобы ты забрал череп, — не оборачиваясь говорит Перси. — Ну, то есть, Килет дала его мне, но мне кажется что сейчас он тебе подойдёт больше.

Маленький вороний череп, настоящий. Перси приделал к нему сзади крупную булавку, когда выдалось свободное время, и теперь им вполне можно закалывать плащ вместо броши. Он лежит на столе среди чертежей и кальки, костяная точка в мире инженерных расчётов — напоминание, что не все проблемы решаются порохом и сталью. Вообще-то Килит много чего говорила, когда отдавала этот череп — мол, напоминание обо всём плохом, чтоб не повторялось, но сейчас это кажется правильным. Отдавать напоминания о тьме тому, кто научился ходить в ней, не становясь её частью.